Приборы показывали 0,003 парсека. Вчера было 0,004. Позавчера — 0,007.
Аркадий Волков прижался лбом к холодному стеклу наблюдательной камеры и уставился на мерцающую завесу между мирами. Раньше она была едва заметна — слабое радужное поблёскивание, как масляное пятно на воде. Теперь завеса пульсировала, густая и живая, а по ту сторону уже угадывались контуры: здания, деревья, небо чуть иного оттенка синего.
Три тысячных парсека. При такой скорости через две недели расстояние достигнет нуля. А тогда оба мира перестанут существовать.
Аркадий отошёл от стекла и сел за пульт. На мониторе — сетка измерений, тридцать семь каналов калибровки, каждый отвечал за свой сегмент межмирового пространства. Двенадцать лет он сидел перед этим пультом. Двенадцать лет расстояния между мирами были стабильны, как константа Планка. До этой недели.
Он набрал код внутренней связи.
— Марина, это Волков. Мне нужен ваш доклад по сектору девять.
Голос в наушнике был сонный и раздражённый:
— Аркадий, четыре утра. Какой сектор?
— Девять. Северо-западный квадрант. У меня аномальное сближение.
Пауза. Звук клавиш.
— Ничего не вижу. Все параметры в норме.
— Проверьте ретроспективу. Последние семь дней.
Длинная пауза. Потом — резкий вдох.
— Аркадий… У меня тоже 0,003. Но это невозможно. Скорость сближения — логарифмическая, она не может расти линейно.
— А она и не линейная. Она экспоненциальная. Завтра будет 0,002.
Тишина в наушниках длилась так долго, что Аркадий подумал — связь оборвалась. Потом Марина произнесла тихо, почти шёпотом:
— Я выезжаю.
К утру в Центре калибровки собрались все. Семь человек — весь штат. Обычно они работали посменно, по двое, и виделись раз в месяц на планёрке. Теперь все сидели в операционном зале, и лица у всех были одинаковые — серые, с провалами под глазами.
Аркадий стоял перед общим экраном и водил пальцем по графику.
— Вот здесь — начало аномалии. Семь дней назад. Все тридцать семь каналов одновременно. Это не локальный сбой, это системное воздействие извне.
— Из какого «вне»? — спросил Дима Ларин, самый молодой калибровщик, пришедший в прошлом году после института. — У нас нет «вне». У нас есть тридцать семь секторов межмирового пространства, и точка.
— Есть ещё один уровень, — сказал Аркадий. — Вы его не проходили в институте, потому что о нём не принято говорить. Но я двенадцать лет наблюдаю за завесами, и я видел вещи, которых нет в учебниках.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Между мирами есть не просто расстояние. Есть структура. Как нити в ткани. И кто-то эти нити тянет.
— Кто? — спросила Марина.
— Это то, что я собираюсь выяснить.
Аркадий работал двое суток без сна. Он перебрал все архивы калибровки за последние двенадцать лет, сверил каждое измерение, каждую аномалию. Кофе кончился к исходу первых суток, и он перешёл на воду из-под крана — тёплую, с привкусом железа. Марина приносила ему бутерброды, которые он ел, не отрываясь от экрана, и не чувствовал вкуса.
На вторые сутки он нашёл закономерность.
Сближение шло не хаотично. Оно имело источник — точку притяжения, расположенную в секторе двадцать два. Маленький, почти незаметный мир, который в каталогах значился как «резервный» и считался нежизнеспособным. Слишком маленький, слишком хрупкий. По расчётам, он должен был саморазрушиться лет пять назад.
Но он не разрушился. Он жил. И он тянул к себе все остальные миры, как чёрная дыра — звёзды.
Аркадий открыл канал связи с сектором двадцать два. Это было нестандартное действие — прямой контакт между калибровщиками и обитателями межмирового пространства не предусматривался протоколом. Но протокол уже не имел значения.
На экране появилось изображение. Маленькая комната, залитая светом, который нигде не горел. Белые стены, белый пол, белый потолок. И в центре — человек.
Аркадий замер.
Человек на экране был точь-в-точь как он. Та же линия подбородка, те же морщины вокруг глаз, та же привычка прищуриваться, глядя на свет. Только глаза были другие — в них горело что-то, от чего у Аркадия перехватило дыхание. Отчаяние. Такое чистое и абсолютное отчаяние, какое бывает только у человека, потерявшего всё, кроме последней надежды.
— Ты наконец появился, — сказал двойник. Голос был хриплый, как будто он не говорил неделями. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда был методичным.
— Кто ты? — спросил Аркадий, хотя ответ и так был очевиден.
— Я — ты. Из мира, который ты называешь «сектор двадцать два». Только мой мир умирает. И я делаю то, что должен.
— Ты тянешь к себе все миры. Ты понимаешь, что будет, когда расстояние станет нулевым?
Двойник улыбнулся. Это была страшная улыбка — без радости, без надежды, только с упрямством.
— Я понимаю. Произойдёт конвергенция. Миры схлопнутся, перемешаются, и из хаоса родится один. Единый. Целый.
— Ты сошёл с ума. Это уничтожит миллиарды жизней.
— Это спасёт одну жизнь.
Аркадий похолодел.
— Какую?
Двойник отвернулся от камеры. Когда он заговорил снова, его голос дрожал.
— Лена. Моя дочь. В моём мире она умерла три года назад. Болезнь, которую мы не смогли вылечить. Но в других мирах — в твоём мире, Аркадий — она жива. Я видел. Через завесу я видел, как она растёт, как смеётся, как идёт в школу. И я не могу…
Он оборвал себя. Повернулся обратно к камере. Глаза были мокрыми.
— Я не могу смотреть на это и ничего не делать. Если миры схлопнутся, если родится единый мир — в нём будет Лена. Гарантированно. Статистика конвергенции даёт девяносто два процента.
— А остальные восемь?
— Приемлемый риск.
— Для тебя — может быть. А для миллиардов людей в тридцати семи мирах?
Двойник молчал. Потом сказал:
— Ты не понимаешь. Ты не потерял ребёнка.
Аркадий закрыл глаза. В темноте за веками он увидел лицо Лены — его Лены, из его мира. Ей было четырнадцать, она носила брекеты и вечно слушала музыку в наушниках, и каждое утро он отвозил её в школу, и она говорила «спасибо, пап», и он думал, что это будет длиться вечно.
Он открыл глаза.
— Я не потерял. И я не позволю тебе потерять за меня.
Аркадий отключил связь и сидел в темноте операционного зала, глядя на экран, на котором медленно ползли цифры. 0,002 парсека. Как он и предсказывал.
Марина вошла тихо, без стука. Села рядом. Долго молчала, глядя на те же цифры.
— Я слышала, — сказала она наконец. — У нас в зале есть перехват каналов. Прости.
— Нечего прощать.
— Аркадий, у нас есть протокол на такой случай. «Аварийная изоляция сектора». Мы можем отрезать двадцать второй мир от общей сети. Оборвать нити, которые он тянет. Он схлопнется сам.
— Я знаю.
— Но для этого нужно физически находиться в точке сочленения. В промежутке между мирами. И вручную перекрыть каждый из тридцати семи каналов.
— Я знаю, Марина.
— Это займёт считанные минуты. Но в промежутке — в пространстве между мирами — нет ничего. Ни воздуха, ни гравитации, ни времени в привычном смысле. И по мере закрытия каналов промежуток начнёт рушиться. Последние каналы придётся перекрывать буквально на ходу. Если не успеешь вернуться до того, как он схлопнется —
— Я знаю, — в третий раз сказал Аркадий. — Потом меня не будет.
Марина молчала. Потом:
— Есть ещё вариант. Можно послать дрона. Автоматика —
— Автоматика не справится. Каналы нужно перекрывать в строгой последовательности, с учётом обратной связи. Если ошибиться хотя бы в одном — конвергенция ускорится в десять раз. Нужен живой оператор.
— Тогда я пойду.
— Нет. Я двенадцать лет калибровал эти каналы. Я знаю каждый из них, как свои пальцы. Это моя работа, Марина.
Она посмотрела на него долго и печально.
— А Лена?
Аркадий не ответил. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на город. Его город. Утреннее солнце освещало крыши, и где-то внизу, в двадцати минутах езды, в маленькой квартире на четвёртом этаже, его дочь спала, подтянув одеяло до подбородка, и во сне, может быть, улыбалась.
Он знал, что делает. Он знал, что выбирает. Тридцать семь миров. Миллиарды жизней. И одна жизнь — та, что дороже всех остальных, — которую он никогда больше не увидит. Не потому что она исчезнет. Его Лена останется. Но он будет знать. Он будет знать до конца своих дней, что где-то, в каком-то измерении, он убил свою дочь. Своими руками.
— Я иду, — сказал он.
Промежуток между мирами выглядел не так, как Аркадий представлял. Он ожидал пустоту — чёрную, абсолютную, как космос. Вместо этого он оказался в пространстве, которое было… ничем. Не тьмой, не светом, не пустотой. Просто — ничем. Мозг отказывался это обрабатывать. Глаза видели, но не понимали. Уши слышали тишину, которая была громче любого звука.
Он стоял на чем-то, что было похоже на пол, но не было полом. Перед ним — тридцать семь светящихся линий, уходящих в бесконечность. Каналы. Нити, связывающие миры.
Пространство вокруг было стабильным — пока что.
Первый канал — он перекрыл за двенадцать секунд. Второй — за пятнадцать. Третий — за десять. Руки работали автоматически, память тела, двенадцать лет калибровки. Четвёртый, пятый, шестой. Семёрка — счастливое число, подумал он бессмысленно и почти рассмеялся.
На двенадцатом канале он почувствовал, как пространство содрогнулось. Где-то далеко — или близко, здесь эти понятия не работали — двойник понял, что происходит. Аркадий ощутил давление — не физическое, а какое-то иное, как будто кто-то давил на его сознание, пытался остановить.
Тринадцатый. Четырнадцатый. Пятнадцатый.
Давление усилилось. В голове раздался голос — знакомый, свой собственный:
— Не делай этого. Послушай. Послушай меня. Она — твоя дочь. Ты убиваешь свою дочь.
Шестнадцатый. Семнадцатый. Руки дрожали.
— Посмотри на неё. Посмотри в последний раз. Она спит. Она не знает, что ты сейчас делаешь. Она не знает, что её отец — убийца.
Восемнадцатый. Девятнадцатый. Двадцатый.
Аркадий не отвечал. Он не мог — воздуха не было, и слова застревали в горле. Но он слышал. И видел. Двойник показывал ему картинки — Лена, маленькая, с бантиками, на детской площадке. Лена в школьной форме с портфелем. Лена, взрослая, в выпускном платье. Лена, которой не стало.
Двадцать первый. Двадцать второй. Двадцать третий.
Пространство начало трескаться. Не в буквальном смысле — но Аркадий чувствовал, как стабильность промежутка тает, как лёд на весеннем солнце. Ничто вокруг него стало… рыхлым. Ненадёжным.
Двадцать четвёртый. Двадцать пятый. Двадцать шестой.
Пространство вокруг него начало вибрировать. Линии каналов мерцали, как нити накаливания перед тем, как перегореть. Голос в голове стал криком:
— Ты не имеешь права! Это мой мир! Моя дочь! Двенадцать лет я изучал структуру барьеров, десятки экспериментов, сотни неудач — и наконец неделю назад я нашёл способ! Я запустил конвергенцию ради неё!
Двадцать седьмой. Двадцать восьмой. Двадцать девятый.
Пол под ногами — если это можно было назвать полом — покачнулся. Края пространства сжимались, как зрачки на свету.
Тридцатый. Тридцать первый. Тридцать второй.
Голос в голове вдруг стал тихим. Почти детским.
— Папа… Папочка, не надо…
Аркадий замер. Руки зависли над тридцать третьим каналом. Слёзы — он не знал, что в ничто между мирами можно плакать — потекли по щекам и тут же испарились, потому что здесь не было ничего, даже слёз.
— Папа…
Тридцать третий. Тридцать четвёртый. Тридцать пятый.
Промежуток рушился. Видимость — если здесь было что-то, что можно было назвать видимостью — начала мутнеть. Аркадий чувствовал, как ничто смыкается вокруг него.
Тридцать шестой.
Остался один. Последний. Тот, что вёл в его мир.
Тридцать седьмой.
Последний канал погас. Пространство вокруг Аркадия начало рассыпаться — не взрываться, не рушиться, а просто… исчезать. Как сон на рассвете. Как запах цветов, который уловил один раз и больше никогда.
Он закрыл глаза.
В темноте он увидел Лену. Его Лену. Она стояла на кухне и намазывала масло на хлеб, и солнце падало на её волосы, и она мурлыкала что-то себе под нос, и не знала — не знала ничего.
Прости, — подумал он, обращаясь к ней сквозь ничто.
И промежуток схлопнулся — выбросил его, как пробку из бутылки, обратно в плоть, в воздух, в мир, где можно дышать.
Он очнулся в наблюдательной камере. Марина стояла над ним, держала его за руку. За стеклом — завеса между мирами. Но теперь она была едва заметна. Слабое радужное поблёскивание, как масляное пятно на воде. Как было всегда.
— 0,014 парсека, — сказала Марина. — Стабилизация. Ты справился.
Аркадий сел. Тело ныло, как после долгой болезни. Во рту был вкус меди. Он помнил — промежуток схлопнулся, и в последний момент, перед тем как ничто поглотило всё, его вытолкнуло обратно. Разрушившееся пространство само выплюнуло последнего гостя.
— Сектор двадцать два? — спросил он.
— Схлопнулся. Час назад. Тихо, без выброса. Как будто его никогда не было.
Аркадий кивнул. Он смотрел на завесу и видел сквозь неё — ничего. Пустоту. Мир, которого больше нет. Мир, в котором была Лена. Была — и не стало.
— Аркадий, — Марина наклонилась к нему. — Ты в порядке?
— Да, — сказал он. — Всё в порядке.
Он встал, подошёл к окну. Внизу — город. Утреннее солнце. Крыши. И где-то в двадцати минутах езды — маленькая квартира на четвёртом этаже.
Он достал телефон. Набрал номер. Три гудка. Четвёртый.
— Пап? — сонный голос. — Пап, шесть утра…
— Лена, — сказал Аркадий. Голос дрожал, и он не пытался это скрыть. — Лена, я просто хотел сказать…
— Пап, ты плачешь?
— Нет. Да. Лена, я просто хотел сказать, что ты — самое важное, что у меня есть. Всегда помни это. Всегда.
Пауза. Потом — тихий, удивлённый, сонный голос:
— Я знаю, пап. Я тоже тебя люблю. Пойдёшь сегодня пораньше?
— Да, — сказал Аркадий. — Я приеду через двадцать минут. Приготовлю блины.
— Серьёзно? Пап, ты не умеешь готовить блины.
— Научусь.
Он положил трубку. Улыбнулся сквозь слёзы. За стеклом завеса между мирами мерцала — тихая, спокойная, на своём месте.
Расстояние — 0,014 парсека. Стабильно.
Навсегда.
Жанр: фантастика. Читать на Дзене.